Философия / Методология в России


   

   
   Философия / Методология в России


   

   

    PERSONALIA

   Философия / Методология в России


   

   
  Архив ММК Методология в России Новости
  Библиотека Frontier 
Personalia Кентавр Дискуссии    Аттракторы Reflexum

Розин Вадим Маркович

Мой путь и самоопределение в методологии  

От автора: На прошлых чтениях, посвященных памяти Г.П.Щедровицкого, мы обсуждали, как можно способствовать налаживанию более эффективной коммуникации в методологическом сообществе. Прочтя не так давно замечательное эссе Г.П. "Я всегда был идеалистом…", подумал, а ведь здесь указан один из путей улучшения взаимопонимания - рассказ о себе и своем самоопределении. Что если выставить в сайте "Методология в России" подобный нарратив, не поможет ли это другим осмыслить свой путь в методологии, не захотят ли они тогда рассказать о своей позиции и задачах. Может быть, этот эксперимент будет способствовать налаживанию нашего взаимопонимания? Как знать. Во всяком случае я решил попробовать, а поскольку инициатива наказуема, должен начать с себя.


В конце 1959 года, когда я учился на втором курсе пединститута, меня познакомили с Георгием Петровичем Щедровицким (дальше иногда, Юра или Г.П.), и это была, как сегодня говорят в СМИ, судьбоносная встреча. В это время я был, отчасти, провинциальный юноша (москвич, но с седьмого по десятый класс учился в г. Анапа), прошедший армию и искавший, чему свою жизнь посвятить. Хотел стать физиком-теоретиком, но, к счастью, мой шеф в пединституте на кафедре клисталлографии был настолько скучен, что быстро и меня сделал почти равнодушным к тайнам физического бытия. И тут я встречаю яркого молодого человека, который сразу привлек меня и своей личностью и необычным отношением к науке.

Я уже в армии стал догадываться - наше общество, и наука в том числе, устроены неправильно, многое говорится для прикрытия совсем иной реальности и дел. Неожиданно появляется человек, который именно так и считает, причем чувствуется, что он знает намного больше, чем говорит открыто. А отношение к познанию? Настоящий бескомпромиссный рыцарь науки, и даже не науки, а философии, что меня особенно привлекало, поскольку в старших классах школы на меня большое влияние оказал учитель литературы Спаский Валентин Станиславович, человек почти гениальный, философ-самородок, каких на Руси, как я понял позднее, не так уж мало.

Юра Щедровицкий объяснил мне, что если на что-то и стоит тратить свою жизнь, то, конечно же, на изучение мышления. Здесь он не был оригинален в плане философской традиции (еще Декарт писал: "И, право, мне кажется удивительным нрав большинства людей: они весьма старательно изучают свойства растений, движение звезд, превращение металлов и предметы подобных наук, но почти никто и не помышляет о хорошем уме (bona mens) или об этой всеобъемлющей Мудрости, между тем как все другие занятия ценны не столько сами по себе, сколько потому, что они оказывают ей некоторые услуги. Следовательно тот, кто серьезно стремится к познанию истины, не должен избирать какую-нибудь одну науку, - ибо все они находятся во взаимной связи и зависимости одна от другой, - а должен заботиться лишь об увеличении естественного света разума и не для разрешения тех или иных школьных трудностей, а для того, чтобы его ум мог указывать воле выбор действий в житейских случайностей."), но для меня это было откровение, тем более, если учесть, что я хотел стать физиком-теоретиком или на крайний случай физиологом, чтобы раскрыть тайны мозга. Вообще, я быстро принял новую установку, решив стать философом и изучать мышление. Занятие философией и исследование мышления вполне отвечали моему ощущению достойного человеческого существования.

Я организовал на своем курсе кружок, который вел Щедровицкий, рьяно стал у него учиться, включился в коллективную работу, предложенную Г.П., и вскоре, пройдя испытание на прочность (оно заключалось в анализе довольно сложной философской диссертации А. Зиновьева; нужно учесть, что я тогда не имел философского образования) был приглашен участвовать в семинарах на квартире Щедровицких, расположенной рядом с метро "Сокол". Так где-то в начале 1961 года я вошел в "предприятие" по построению содержательно-генетической логике.

Мы хотели изучить мышление точными методами, ведь многие участники семинара помимо философского получили (или еще получали) естественнонаучное образование, выявить его законы с тем, чтобы кардинально перестроить мышление человечества. В те годы я вполне разделял эту установку на перестройку существующего мышления и потому, что советская философия казалась мне насквозь идеологизированной (сегодня я понимаю, что это было не совсем так), а также потому, что решение такой задачи не могло не вдохновлять. Я не очень задумывался, о каком мышлении идет речь (ведь научное мышление - и естественнонаучное и гуманитарное - развивалось вполне успешно) и возможно ли в принципе решить подобную задачу. Мне было поставлено боевое задание - проанализировать происхождение математического мышления и я честно его выполнял.

Для понимания моего приобщения к методологии нужно учесть еще один момент: я вошел в дружный коллектив единомышленников, который не только напряженно, по сути, подвижнически работал (достаточно сказать, что мы семинарили по три-четыре раза в неделю, причем каждый семинар шел не меньше трех часов), но и имел своеобразный "клуб". Так, после семинаров мы, как правило, шли в ближайшее кафе, ужинали и за парой бутылок сухого вина продолжали говорить "за жизнь", одно время регулярно посещали в консерваторию, нередко отдыхали на лыжах или в байдарочных походах.

Как ни странно, импонировал мне и жесткий, борцовский стиль коллективный работы, который не все могли выдержать; он включал в себя пошажную рефлексию докладов и долгие обсуждения методов исследования. Потом, когда я стал работать самостоятельно, так сказать, наедине с книгой, то ловил себя на мысли, что продолжаю реализовать вошедшие в кровь коллективные формы работы. То есть рефлексировал движение своей мысли, воспроизводил позицию критики в свой адрес, сам с собой устраивал "гуманитарный скандал". Но конечно, все это было лучше делать на семинаре, видя перед собой живого оппонента. Поэтому семинарскую работу в той или иной мере я никогда не бросал.

В течение первых нескольких лет работы в семинаре, как я теперь понимаю, из меня сложился методолог с четкой исследовательской ориентацией. Да, я стал ученым и одновременно методологом. Как это можно понять? А так, что основной метод моей работы сводился к изучению мышления (а затем и других явлений - сновидений, искусства, проектирования и прочее), но я постоянно анализировал процесс собственного мышления и старался его конституировать, то есть мыслить правильно и эффективно. Как ученого меня постоянно влекла тайна бытия и я научился эту тайну вскрывать, вырывать у бытия. Как методолога - тайна мышления. Читая на днях письма Эдика Зильбермана к Александру Пятигорскому, я с радостью наткнулся на следующее воспоминание: "Девяти лет, - пишет Эдик, - мне не хотелось ничего, все заполнилось одним: надо познавать". И я, правда значительно позднее, заболел познанием, и от этой "болезни" окончательно не излечился до сих пор.

Познать, значит узнать, что существует на самом деле, однако, как методолог я довольно рано стал понимать, что необходимое условие познания - постановка проблем, на которые мы отвечаем, проведение рассуждений и специальных реконструкций, построение ясной картины существующего, коллективная работа. Позднее я понял, что не менее важное условие познания - реализация собственных ценностей, например, ориентации на понимание других, компромисс, особый, может быть, еврейский тип рациональности. Подчеркну, в данном случае я говорю о том, какая практика познания сформировалась у меня. У других участников семинара структура познания была иная, а некоторые из них, например, Олег Генисаретский, вероятно, вообще не стали учеными (хотя на первых этапах Олег занимался и весьма успешно исследованием - анализировал концепцию и структуру знания Г.Менделя; Генисаретского я бы назвал "методологизирующим философом православной ориентации").

Кому-то может показаться странным фигура "ученого-методолога": ученый должен наивно верить в бытие, в реальность как таковую, а методолог не верит ни во что, кроме мышления и деятельности, которые рано или поздно обращаются сами на себя, то есть распредмечивают то последнее основание, на котором методология стоит. Согласен, фигура ученого-методолога проблематична, но и возможно, проблематична сама реальность. Я довольно рано уловил это противоречие, обсуждал его с Г.П., обращая его внимание, что теориям (деятельности, мышления и т. д) вроде бы не место в методологии, обнаружил, что моя методологическая позиция подрывает мою веру в реальность, основанную на научном познании.

Примерно к середине 60-х годов относится смена основных целей семинара и понимание исследуемой реальности. Задача изучения и перестройки мышления отходит на второй план, а на первый выходит - построение методологии и теории деятельности (учения о деятельности), нацеленные на социотехническое переустройство реальности. Под последним понималось и реформирование мышления и конструирование новых систем и сфер деятельности. Как позднее в программном докладе говорил Щедровицкий: "развитая методология должна будет включать образцы всех форм, способов и стилей мышления - методические, конструктивно-технические, научные, проектные, организационно-управленческие, исторические и т. д." Почему теперь в центр изучения, а затем и практической работы (ОДИ) была поставлена деятельность (на мой взгляд на ОДИ решались прежде всего задачи конструирование новых систем деятельности)? Думаю, не только потому, что само мышление трактовалось как вид деятельности, но также в силу деятельностных (активистских), отчасти демиургических пристрастий основных участников семинара и прежде всего самого Г.П. Теперь социальная программа понималась примерно так: поскольку все есть деятельность, то, если мы научно опишем основные законы деятельности (поэтому кстати, речь все время шла о теориях, вплоть до последней программы, где Щедровицкий говорит - "теория МД, теория мышления, теория деятельности, семиотика, теория знания, теория коммуникации и взаимопонимания и т. п."), можно будет на основе методологической рефлексии и организации перестроить все области и сферы деятельности.

Честно сознаюсь, тогда это меня вполне устраивало и вдохновляло, хотя уже меньше, чем раньше. Я не очень размышлял, насколько это возможно и реалистично, харизма Г.П. действовал безотказно, но как верно заметил поэт, "Ах, обмануть меня нетрудно!…/ Я сам обманываться рад". Я добросовестно пытался реализовать деятельностный подход сначала в отношении к науке, затем проектирования и инженерии. Но в этот же период происходит важная сдвижка: я все больше начинаю заниматься методологией гуманитарных наук по двум основным направлениям - в сфере искусствознания и психологии. И это направление работы меня увлекает значительно больше, чем изучение научного мышления. Оно больше отвечало моей природе, я всегда хотел понять, что такое человек и почему искусство оказывает на нас такое удивительное, магическое воздействие, мне всегда наряду с ученым естествоиспытателем импонировал образ писателя, художника, вообще гуманитария.

Первый опыт гуманитарного исследования был связан с темой сновидений, которые всегда меня занимали. Второй с музыкой, поскольку тогда еще методолог, а не эзотерик Миша Папуш попросил меня помочь в осмыслении теоретического музыкознания и я стал работать в его музыковедческом семинаре, а затем много лет подряд вел свой семинар в институте им. Гнесиных (он назывался "Теоретические проблемы музыкознания в связи с общими проблемами искусства"). Третий опыт связан с осмыслением психологии. Где-то, начиная с конца 70-х годов, на квартире у Аиды Айламазьян стал собираться семинар из четырех человек (Аида, Андрей Пузырей, Юра Фролов и я); одна из первых тем - заявленная Пузыреем "программа двух критик" - методологической критики психологической науки и критики психологического образования . Этот семинар работал много лет, перебрался на психологический факультет МГУ, разросся, распался на два. Семинар Пузырея, в котором участвую и я, успешно работает на факультете до сих пор. В лице Андрея я всегда имел сильного оппонента, наши совместные обсуждения и дискуссии, надеюсь, продвигают не только меня. Наконец, четвертый опыт гуманитарной работы - исследование культуры вырос непосредственно из критики того подхода и методов, которые я пытался реализовывать при исследовании научного мышления.

Пытаясь объяснить происхождение и развитие математического, а затем и физического мышления, я понял, что это развитие дискретно и его не удается понять на основе идей воспроизводства и развития деятельности. В конце концов, осмысляя эту дискретность, я вышел на идею культуры, понимаемой не как трансляция средств, обеспечивающих воспроизводство систем деятельности (точка зрения Г.П.), а иначе. Культура для меня в то время - это устойчивая форма жизнедеятельности и практик, обусловленная семиозисом (знаками), причем одни культуры обязательно противостоят другим, сменяют другие. Но возможно, выход на новое понимание культуры был для меня связан с поворотом к гуманитарной проблематике.

Позднее фронт моих гуманитарных исследований расширился, включив в себя эзотерические учения, право (семинар Люды Карнозовой), собственно философию. Важно отметить, что во всех этих областях я пытался не просто создать какие-то "теории" (учение о сновидении, учение о психических реальностях, учение о культуре, учение о праве и т. д.), а реализовать именно методологический подход. То есть построение соответствующих учений было опосредованно методологической критикой и проблематизацией, а также исследованием соотвествующего типа мышления (музыковедческого, искусствоведческого, психологического, эзотерического, правового, философского).

Изменилось и мое представление о реальности. Если Щедровицкий утверждал, что реальность - это деятельность (позднее "мыследеятельность"), то я вышел на триаду - Культура, Деятельность и Личность. Эта трансформация вполне понятно, если учесть два обстоятельства: уже рассмотренную сдвижку в область гуманитарных наук, а также мои собственные ощущения бытия. Я, как ни старался вначале, не мог принять установку Г.П. на то, что личность - это превращенная форма деятельности и мышления, эпифеномен, что принятие как самостоятельной персоналистской реальности - суть идущее еще от Абеляра глубокое историческое заблуждение. Да, я был согласен с тем, что человека формирует культура и социум, но одновременно, с этим и не соглашался. Позднее, анализируя феномен Сократа (Платона), а затем Аристотеля, я понял, что был прав, стоя упрямо в указанном противоречии. Переход античного человека к самостоятельному поведению и изобретение рассуждений знаменуют собой становление личности, а нормирование мысли рассуждающей личности - становление мышления, которое представляет собой одновременно личностное и социальное (деиндивидуальное ) образование. Поэтому прав Щедровицкий, когда он говорит, что человек присоединяется или нет к мышлению, но он же не прав, говоря, что никакой личности нет. Мышление на только живет на индивидах как своем субстрате, но и порождается в индивидах и личностях; одно не противоречит другому.

Почему в начале 70-х годов я вышел из семинара Щедровицкого? Здесь свою роль сыграли три основных обстоятельства. Во-первых, к этому времени я уже давно работал самостоятельно и двигался по своей траектории, во многих пунктах расходясь с теми установками, которые как нормы работы заявлялись на кружке (к этому времени семинар стал называться Московский методологический кружок и все больше стал ассоциироваться с личностью Г.П., той самой личностью, существование которой Юра яростно отрицал). Во-вторых, этический климат в семинаре все больше меня не устраивал. Я не понимал, почему при обсуждении методологических проблем нужно так третировать, а иногда даже унижать своих оппонентов, почему мнение Щедровицкого всегда нужно истолковывать как норму работы. Знаменитое - "а это в другой комнате" автоматически выводило из игры любую точку зрения, противоречившую заявленной Щедровицким. Но может быть, самое главное было в другом: к этому времени я, наконец (лучше поздно, чем никогда), стал продумывать основные установки и принципы, которые раньше принимал на веру. И понял, точнее сформулировал, что у меня другие.

Например, я уже не верил, что можно так просто (в проектном и инженерном залоге) перестроить мир, да и не понимал, зачем это нужно делать. Я постепенно уяснил, что есть сложная социальная и культурная реальность, не поняв природу которой, вообще нельзя эффективно действовать. Я не верил в существование одной реальности - деятельности (мыследеятельности), не понимал, почему, если мы распредмечиваем любые представления, то по отношению к деятельности вводится запрет. Кстати, такой запрет в пределе означал блокирование творческого мышления. Разве деятельность (мыследеятельность) - это не культурно-историческое образование, разве это представление не предполагает становление определенных практик и подходов? Отвечая на эти вопросы положительно, я отказывался в перспективе закреплять какую-либо онтологию, объявляя ее последней реальностью (хотя понимал, что на определенных этапах развития и работы мы всегда принимает какую-то реальность как существующую "на самом деле"). Но позиция последовательного методолога, на мой взгляд, состоит в том, чтобы четко помнить - это только на этом этапе, а дальше необходимо распредмечивание и конструирование новой реальности. Я не мог принять атмосферу работы и жизни, где унижался человек, где манипулирование становилось фоном отношений. Были и другие более второстепенные моменты.

Выйдя их ММК я, тем не менее, идентифицировал себя как методолог, поскольку все время убеждался в эффективности тех подходов и способов работы, которые у меня сложились, кроме того, во всех тех дисциплинах, где я оказывался, я продолжал исследовать и конституировать мышление. Попав в Институт философии, я стал больше размышлять, что такое философия и чем она отличается от методологии. Но и здесь я анализировал прежде всего философское мышление, стараясь понять его природу и эволюцию. Если методология больше интересуется технологической стороной мышления, решая две основные задачи - анализирует "заторы" и проблемы, встающие в мышлении, а также намечает пути их разрешения (развития мышления), то философия в ситуациях кризиса культуры или того же мышления, так сказать, размонтирует реальность (представления о мире, способы работы, подходы и ценности и т. д.) и конституирует новую реальность, включая и реальность самого человека. Я понял, что методология и философия дополнительны друг к другу.

Если говорить о влияниях на меня в этот период, то безусловно, здесь нужно назвать три фигуры: Андрея Пузырея, Сергея Попова и вашего покорного слуги. Многолетняя полемика с Андреем заставила меня продумать саму стратегию методологического мышления. Я уяснил три основные момента. Хотя наши "глаза" уперты в действительность (объект), по сути, построения, которые мы создаем, больше зависят от наших собственных задач и проблем, наших установок и способов работы. В связи с этим нужно научиться и видеть это обстоятельство и, главное, сразу так мыслить, чтобы контролировать эти детерминанты, сознательно их выбирать и формировать. Второй момент не менее важный. Андрей вслед за Хайдеггером, Фуко и Мамардашвили (последний, вероятно, оказал на него решающее влияние), жестко противопоставлял на семинаре способы мышления, всего лишь воспроизводящие на разном материале одни и те же мыслительные стратегии и структуры (Пузырей называл это "пересчетом"), живым способам мышления, где мысль - это всегда негарантированное событие, всегда новая мысль, преодолевающая старые формы. Приняв эту оппозицию, я в конце концов развел, во-первых, ситуации "функционирования сложившегося мышления" и ситуации "становления нового мышления", во-вторых, мышление как "машину" и как "событие-встречу". Для функционирования и машин мышления характерны интеллектуальный пересчет, для становления мышления, мышления как события-встречи - новая негарантированная мысль и совершенно другой контекст использования, например, не для получения знаний о действительности, а скажем общения, диалога, встречи. Наконец, наши шпаги все время скрещивались на проблеме понимания природы человека: Андрей настаивал, что в каждом человеке есть искра божья ("Христос"), которую и надо разжечь, поставив человека на грань бытия, где он только и может обнаружить в себе "человеческое в человеке", а я считал, что люди разные и без их желания ставить их на грань, проводить, часто через предельные, экзистенциальные испытания недопустимо. Частично спор этот был, как я сейчас понимаю, не о природе человека, а о нашем отношении к его познанию и конституированию, впрочем, возможно, это одно и то же.

Не менее существенное влияние на меня оказал Сергей Попов. Его критика социотехнического подхода, как мы его раньше понимали (а именно в чисто инженерном залоге) и социальных наук, идеи общественной инженерии, противопоставление социальных знаний схемам, а познания - конструированию, заставили меня продвинуться сразу в нескольких направлениях. Я более четко сформулировал свой идеал социального действия: необходимость выслушивать реальность (то есть не только исследовать реальность, но и вживаться в нее, осознавать ее напряженности и вызовы); действовать с учетом природы этой реальности, понимая одновременно, что аспектом социальной реальности является наша деятельность, усилия, направленные на изменения; контролировать и протекание самого действия и объективные последствия наших усилий; наконец, постоянно обращать социальное действие на самого себя, настраивая себя на реальность и социальное действие, приводя себя в соответствии со своими намерениями и возможностями.

Именно под влиянием Попова, я начал исследование схем и вскоре понял, что включение их в семиотику в качестве необходимых средств организации деятельности и мышления, позволяет решить многие проблемы, казавшиеся прежде неразрешимыми. Прежде всего - проблему конституирования (обнаружения) новой реальности и новых разных миров. В этом плане разработка учения о схемах позволяет связать методологию с современной философией, всегда в той или иной степени завязанной на онтологическую проблематику, на принципы видения и понимания реальности. Наконец, Попов сделал для меня очевидным важность методологического освоения социальной проблематики, я понял, что сегодня именно продвижение в этой области позволит сделать методологию современной интеллектуальной дисциплиной.

Обсуждения с Сергеем Валентиновичем помогло мне уяснить необходимость разработки новой стратегии социального познания. Как правило, в этой области мы имеем дело с настоящими социальными организмами, поэтому понять, например, экономику в отрыве от хозяйства невозможно. Другими подсистемами социального организма выступают: базисные культурные сценарии и картины мира, социальные институты, система власти, общество и сообщества, личность. Все эти подсистемы, включая экономику и хозяйство, необходимо анализировать в связи друг с другом не столько как самостоятельные образования, сколько как своеобразные органы одного целого. Указанный принцип - "соотносительного анализа" (кстати, под него подпадает анализ деятельности, культуры, личности, мышления), вероятно, должен быть дополнен принципом "оборачивания искусственного в естественное", поскольку в социальной сфере наши усилия и деятельность меняют и сдвигают социальные процессы и реальность.

Почему третьим лицом, решительно повлиявшем на меня, я назвал себя самого? Когда я работал с Г.П., то безусловно, и он и семинар конституировали мое мышление. Выйдя из ММК, я вынужден был сам себя конституировать, конечно, не без влияния Пузырея, Попова и многих других участников семинаров, в которых я постоянно или эпизодически работал. И все же периодически я устраивал разборки сам с собой. Ставил себя в позицию пристрастного наблюдателя по отношению к проделанной работе и самому себе. Чем я при этом руководствовался? Разными соображениями: ранее сформулированными нормами работы, ощущением интеллектуального неблагополучия (не получается, возникают проблемы, запутываюсь, очень сложно или, наоборот, банально, не чувствую новизну или красоту и прочее, каждый раз свое), критикой и непониманием в свой адрес (я обязательно должен их учесть), анализом того, что получается, если мысленно проиграть те или иные ходы, какими-то другими соображениями, выплывающими в той или иной конкретной ситуации (то есть это всегда открытая система). Конечно, и раньше, работая в семинаре Щедровицкого, я старался рефлексировать свою работу, без этого я бы просто не состоялся как методолог, но все же только выйдя из ММК, я по-настоящему сделал из себя своего собеседника и строгого оппонента.

Кажется, где-то начиная с середины 70-х годов, Щедровицкий стал говорить о методологической школе, имея в виду семинар 60-х годов и те способы работы и представления, которые он старался удерживать и развивать. По сути, когда я говорю, что в начале 70-х вышел из ММК, то подразумеваю не методологическую школу, а тот тип организации (методологической работы и жизни), которые неотъемлемы от личности Г.П.( в этом смысле когда Юра говорил: "Школа - это я", - он отчасти был прав). Если же иметь в виду характер мышления и мироощущение, противопоставленные другим формам мышления и мироощущению, которые сложились в культуре, например, чисто научным или традиционно философским, а также иметь в виду формы мышления и мироощущение, воспроизводимые в моей работе и работе других методологов, то в этом смысле я никогда не выходил из методологической школы. Сегодня это становится очевидным: методология существует как в форме многих разных семинаров и направлений методологической работы, включая вполне социализированных, так и в творчестве отдельных методологов, но всегда в оппозиции к другим формам мышления и мироощущения. И организационно методология поддерживается не только лидерами методологического движения, но и методологическими "площадками" социализированной работы (например, обслуживающими власть или какие-то институты), и методологическими семинарами, и "Кентавром", и сайтом "Методология в России", и различными публикациями в научных и философских журналах и книгах.

Рефлексируя собственное мироощущение, я должен отметить несколько моментов. Как обыватель я остро переживаю трагичность современного бытия и кризис, если не начало умирания, нашей техногенной цивилизации. Как культуролог я более спокоен: наша цивилизация - не первая и не последняя. Как философ традиционной ориентации, испорченный методологией, я пессимист, поскольку знаю, что знание сущности мира - это очередная культурно-историческая иллюзия, а как кантовская "вещь в себе" мир нам не интересен. Но как философ-методолог я спокоен: да, это иллюзия, но такая, которая оправдывает наш опыт и деятельность, наши формы социальной жизни, а следовательно, не иллюзия. От нас многое сегодня не зависит, но и без нас жизнь не состоится. Более того, как философ и методолог я чувствую свою предельную ответственность за происходящее и одновременно, свои возможности и ограничения.

Конечно, я ограничен в своих построениях и частичен, но если стараюсь мыслить и жить правильно, мои построения и жизнь должны готовить почву для выходящих навстречу, вызревающих общих условий жизни, для реальности как таковой. Я не знаю истины, но история идет через многие попытки ее познать, в том числе и мои. Поэтому я должен честно и до конца стараться выполнить свой долг и назначение. Если я правильно улавливаю тенденции современности, отвечаю на ее вызовы, если сумел оживить заснувшие, омертвелые формы и традиции, в какой-то мере конгениален будущему, то мои усилия станут точкой роста новой жизни. Если же нет, не беда, я все равно выполню свое назначение, помогая другим более реалистическим и жизненным тенденциям. Будем поэтому работать, не покладая рук, будем возвышать голос и, одновременно, будем скромными, понимая свою частичность и обусловленность. Будем стараться эту обусловленность и частичность преодолевать, как и положено свободному человеку. А что из этого получиться, уже не нам судить.


Москва. Первая неделя февраля 2002 года.


 


Текст написан к VIII-м Чтениям памяти Г.П.Щедровицкого


E-mail    Поиск 
  Главная    Раздел     Вверх    

  www.circle.ru